Фотогалерея

Положение во гроб. Михаил Веллер
05.01.2010 17:44
     Усоп.
     Тоже торжество, но неприятное. Тягостное.  Дело  житейское:  все  там
будем, чего там.
     Водоватов скончался достойно  и  подобающе.  Как  член  секретариата,
отмаялся  он  в  больнице   Четвертого   управления,   одиночная   палата,
спецкомфорт с телевизором, индивидуальный пост, посменное  бдение  коллег,
избывавших регламент у постели и оповещавших других  коллег  о  состоянии.
Что ж - состояние. Семьдесят четыре года, стенокардия, второй инфаркт; под
чертой -  четырехтомное  собрание  'Избранного'  в  'Советском  писателе',
двухтомник в 'Худлите', два ордена и медали,  членство  в  редколлегиях  и
комиссиях, загранпоездки; благословленные  в  литературу  бывшие  молодые,
дети, внуки; Харон подогнал не ветхую рейсовую лодку, а лаковую гондолу  -
приличествующее отбытие с конечной станции вполне состоявшейся жизни.
     Газеты почтили  некрологами:  Литфонд  выписал  причитающиеся  двести
рублей похоронных; и гроб, в лентах и венках,  выставили  для  прощания  в
Белом зале писательской организации.
     К двенадцати  присутствовали:  от  правления,  от  секции  прозы,  от
профкома, месткома и парткома, от  бюро  пропаганды  и  Совета  ветеранов:
посасывали валидольчик отдышливые  сверстники,  уверенно  разместились  по
рангам и чинам сановные и маститые; подперли стенку перспективные из клуба
молодого литератора, привлекаемые в качестве носителей  гроба  (лестница).
Родня блюла траур близ изголовья бесприметно и обособленно.
     Минуты твердели и падали; в четверть первого выступил вперед и  встал
в головах второй  (рабочий  так  называемый)  секретарь  союза,  Темин,  с
листком в руке. Склонением головы обозначив  скорбь,  он  выдержал  паузу,
давая настояться тишине, явить  себя  чувству,  и  профессионально  открыл
панихиду:
     - Товарищи! Сегодня мы прощаемся с нашим другом, коллегой,  провожаем
в последний путь замечательного человека, большого писателя  и  настоящего
коммуниста Семена Никитовича Водоватова. Всю свою жизнь,  все  силы,  весь
свой огромный талант и щедрую душу Семен Никитович без остатка отдал нашей
Родине, нашему народу, нашей советской литературе.
     Семен Никитович родился... ('Совсем молоденьким парнишкой  переступил
он порог редакции' - взглядом сказал один маститый другому. - 'Я хочу чтоб
к штыку приравняли перо', -  ответил  взгляд)  ...В  сорок  девятом  Семен
Никитович выпустил свой первый роман - 'Стальной заслон' тепло  отмеченный
всесоюзной критикой, и был принят в ряды Союза писателей СССР.
     И еще  пять  минут  (две  страницы)  освещал  Темин  творческий  путь
покойного, завершив усилением голоса на вечной памяти в сердцах и  высоком
месте в литературе.
     Следом поперхал, оперся тверже о  палочку  Трощенко,  и  в  мемуарных
тонах рассказал, каким добрым и интересным человеком  был  его  друг  Сема
Водоватов и как много и упорно работал он  над  своими  произведениями.  И
такое  возникло  ощущение,  что  Трощенко  словно  прощается  ненадолго  с
ушедшим, словно извиняется перед ним, что из них двоих  не  он  первый,  и
слушали его с сочувствием, отмечая и  ненарочитую  слезу,  и  одновременно
инстинктивное удовлетворение, что  он  переживает  похороны  друга,  а  не
наоборот.
     Некрасивая, условно-молодая поэтесса Шонина,  вцепилась  коготками  в
спинку ампирного стула и продекламировала специально сочиненные к  случаю,
посвященные  усопшему  стихи:  стихи  тоже   были   некрасивые,   какие-то
условно-молодые, со слишком уж  искренним  и  уместным  надрывом,  но  все
знали, что Водоватов ей протежировал, звонил  в  журналы,  даже  одалживал
деньги - из меценатства, без оформленной  стариковско-мужской  корысти,  и
это тоже производило умиротворяющее, приличествующее впечатление.
     И долго еще проповедовали о  человечности  и  таланте  Водоватова,  о
трудной,  непростой  и  счастливой  его  жизни,  о  замечательных  книгах,
несвершенных замыслах и признании народом и государством его заслуг.
     Церемония  двигалась  по  первому  разряду.  Как  причитали   некогда
кладбищенские нищие, 'дай Бог нам с вами такие похороны'.
     Полтораста человек надышали в зале, совея  от  элегических  мыслей  о
смерти и  вечности,  от  сознания,  что  достойно  отдают  человеческий  и
гражданский долг покойному, выискивая и лелея печально-светлые  чувства  в
извитых душах деловых горожан: время панихида рассчитали грамотно, чтоб не
успели  перетомиться  скукой,  но  как  вечно  ведется,  речи  затянулись,
прибавлялось  ораторов  сверх  ожидания,  намекалось  на  сведение  старых
литературных счетов - перетекало в разновидность обычного и беспредметного
собрания; по шестеро натягивали на рукава черные  повязки,  в  шестую  уже
смену менялись в почетный караул  у  гроба,  в  задних  рядах  поглядывали
украдкой на часы, и  все  соображали,  когда  вернутся  с  кладбища  и  не
сорвутся ли вечерние планы...
     Уже вытирали пот и завидовали  тем,  кто  толпился  перед  входом  на
лестничной  площадке,  не  поместившись  в  зале,  и  там   теперь   имели
возможность курить и тихо переговариваться.
     И уже поднимался снизу водитель одного из автобусов  и  со  спокойной
грубоватостью человека рабочего и профессионала спрашивал у  распорядителя
похорон  очеркиста  Смельгинского,  когда  же  наконец   поедут,   и   уже
председатель  комиссии  пышноусый  научнопопуляризатор  Завидович   кивнул
коротко Темину и собрался показать рукой, чтоб разбирали  нести  венки,  а
молодым литераторам поднимать гроб, когда из настроенной к шевелению толпы
выделились  двое  и  подступили  к  Завидовичу  с  интимной   деловитостью
посвященных.
     Тот, что помоложе, в  официальном  костюме  и  с  официальным  лицом,
отрекомендовался  нотариусом  и  известил  вполголоса,  что  имеет   место
завещание покойного и воля его - огласить в конце панихиды письмо-прощание
Водоватова  к  коллегам.  В  доказательство  чего  открыл  номерные  замки
дипломата и предъявил заверенное завещание.
     Второй же, старик в черной пиджачной паре  со  складками  от  долгого
пребывания в тесном шкафу, на вопрос: 'Вы  родственник?  Входите  в  число
наследников?' - ответил не совсем впопад: 'Нет, я его друг... по  рыбалке,
и на Шексну ездили, и везде... говорили обо всем... много' Дискант старика
срывался, выглядел он волнующимся, неуверенным... Темин приблизился, также
ознакомился с завещанием и сразу  выцелил,  что  старику  Баранову  Борису
Петровичу, отказывается две тысячи рубле  при  условии,  что  он  выполнит
неукоснительно последнюю волю покойного и прочтет над гробом его последнее
обращение к коллегам.
     Не хотелось Темину это разрешать... но и отказать было невозможно, да
и причин не было: он повертел  плотный  желтоватый  конверт,  запечатанный
алым сургучом с Гербом СССР, вручил Баранову и разрешающе кивнул: давайте,
мол, но скорее, время поджимает.
     Старик подержал конверт и стал ломать сургуч, кроша.
     Темин, выдвинувшись, объявил:
     - Товарищи! Семен  Никитович,  помня  обо  всех  нас,  перед  смертью
попрощался с нами. Есть его прощальное письмо.  Прочесть  его  он  поручил
своему старому другу... (выслушал подсказку нотариуса за спиной) близкому,
старому другу Борису Петровичу Баранову. - И отступил.
     Старик шевельнулся, на пустом  пространстве,  помедлил,  посмотрел  в
спокойное, мертвое лицо с натеками подле ушей и  протянул  руку,  коснулся
плеча покойника живым, отпускающим и успокаивающим жестом.
     Развернул бумагу, моргнул, неловко  одной  рукой  принялся  извлекать
очки из очешника и пристраивать на нос.
     И  наконец,  прерывисто  вздохнув,  вперившись  в  строчки,   спертым
пресекающимся голосом произнес невыразительно:
     'Ненавижу вас всех. Ненавижу.
     Бездари. Грязь.
     Воздаст Господь каждому по делам его, воздаст'.
     Тишина разверзлась, как  пропасть,  весь  воздух  вдруг  выкачали,  и
далекий рассудок бил на дне агонизирующей ножкой.


     Кучка молодых  забыла  считать  стотысячные  гонорары  усопшего,  чем
занимала себя последние полчаса.
     Старик Баранов капнул потом на лист, выровнял дух  и  продолжал  чуть
громче:
     'Покойник здесь я. Я здесь сегодня главный. А потому  будьте  любезны
моих слов не прерывать: даже у дикарей воля покойного  священна.  Надеюсь,
даже вашего непревзойденного хамства не хватит сейчас на то, чтобы  сейчас
заткнуть мне рот. Хотя вам не привыкать  затыкать  рты  покойникам,  да  и
вкладывать им, теперь уже абсолютно  беззащитным,  ваши  подлые  и  лживые
слова. Но посмотрите друг другу в глаза, коллеги: кто же  еще  скажет  вам
правду вслух?'
     Возникло  краткое  напряжение   неестественности:   простое   желание
переглянуться с соседом  противоречило  неуместности  следовать  глумливой
указке.
     'Как не хотелось продаваться, коллеги мои.  Как  не  хотелось  писать
дерьмо и ложь, чтобы печататься и быть писателем. Как не хотелось  молчать
и голосовать за преступную  и  явную  всем  ложь  на  ваших  замечательных
собраниях. Как не хотелось выть в унисон. Как не  хотелось  соглашаться  с
тем, что бездарное якобы талантливо, а талантливое и честное - ошибочно  и
преступно.
     Да, я играл в ваши игры. Потому что  я  тоже  не  лишен  тщеславия  и
честолюбия, и хотел писать и быть писателем, хотел  известности,  денег  и
положения, потому, что были у меня и ум, и силы, и энергия, и Богом данный
талант - был, был! - и я видел, что могу писать много лучше, чем бездарные
и  спесивые  бонзы  вашего  литературного  ведомства,   раздувшиеся,   как
гигантские клопы, в злой надменности своего величия.  Величия  чиновников,
сосущих соки собственного народа и душащих всех, кто талантлив и непохож.
     Ненавижу  этих  хищных  динозавров  соцреализма,  на  уровне   своего
ящерного мозга обслуживающих последние  постановления  партии  -  в  любом
виде, в любой форме, когда постановления эти издавались бандитской шайкой,
тупыми карьеристами, ворами и растлителями.
     Что за гениальная мысль - создать Союз писателей! С единым уставом  и
единым руководством. Штатных воспевателей государственной  машины.  И  еще
гениальнее - дома творчества. Вот тебе  комната,  стол,  кровать,  горшок,
четырежды в день кормят по расписанию, а вечером крутят  кино.  Гениально!
Странно только, что не ходят строем и не поют  утром  и  перед  сном  Гимн
Советского Союза.
     Из гробя плюю я на ваш союз, на ваше правление,  на  вашего  товарища
Маркина, на ваш устав, на ваши спецкормушки и спецсанатории!'
     Хрустнула  перевернутая   страница.   Старик   проникся   текстом   и
декламировал с выражением. Нетрудно было догадаться, что на своих рыбалках
они не раз толковали, отводя душу, глушили водочку и кляли все и вся.
     При  упоминании  Маркина  Темин,  Завидович  и  еще  ряд  руководящих
высказали явные признаки беспокойства. Они как-то соориентировали  друг  к
другу, обмениваясь каменным движением век. Молодежь внимала с вдохновенным
счастьем. Скандал перешел последнюю  грань:  акция  требовала  пресечения.
Утопления, смазывания, торпедирования, спуска на тормозах. Толпа дышала  с
выражением готовности осудить.
     'Прошу нотариуса предъявить свидетельства психиатра и  невропатолога,
что сие написано в здравом уме и трезвой  памяти.  А  то  с  нашим  ухарей
станется объявить это предсмертным бредом больного, я их знаю, у них  опыт
большой.'
     Дьявольская  предусмотрительность   покойника   смутила   руководящих
товарищей: Темин растерянно опустил руку,  протянутую  было  к  письму,  и
сделал вид, что говорить ничего не собирался.
     В кучке молодых гробоносителей ахнули в восторге.
     'Когда государство  превращается  в  мафию,  то  все  государственные
институты - отделения мафии. Одни прорвались к пирогу и защищают его,  как
двадцать восемь панфиловцев - Дубосеково, другие рвутся к нему, как  танки
Гудериана - к Москве.'
     - Да  что  же  это  такое!!!  -  вознегодовала  детская  писательница
Воробьева,   взмахнув   черными   кружевными   манжетами.   -    Александр
Александрович! Это же политическая диверсия! Откровения двурушни...
     - Товарищи, - офицерским  непререкаемым  голосом  скомандовал  Темин,
кроя гул, - лица, не обязанные по своему служебному  долгу  присутствовать
на панихиде, могут покинуть зал.
     Возникло броуновское движение литературных молекул,  не  пересекающее
однако, черты порога: никто зала не покинул. Скуки не  было  и  в  помине,
глаза горели,  все  хотели  слушать  дальше  и  досмотреть,  чем  все  это
кончится.
     Старичок гвоздил:
     'Писатели по работе своей - одиночки,  писателей  нельзя  собирать  в
кучу, каждый писатель имеет свое мнение обо всем, а если нет - дешевый  он
писака, а не писатель. А  если  партийный  билет  и  партийная  дисциплина
заставляют вас писать то, что  велит  вам  партия,  -  так  называйте  это
партийной пропагандой, но не называйте литературой!
     Да, поздно я понял, что писательство - это крест,  а  не  пряник.  Не
хватило мне мужества пойти на крест, не хватило!  Не  смог  отправиться  в
дурдом, в лагерь, в камеру к уголовникам, к стенке,  боялся!  Боялся  быть
как  бы  случайно  сбитым  грузовиком  или  оказаться  выгнанным  отовсюду
безработным, которого возьмут разве что грузчиком в магазин.
     Ну что, небось, больше всех радуется кучка молодых, которых  призвали
мой гроб тащить?'
     Все взоры сфокусировались на молодых. Молодые поперхнулись.
     Молодые одеревенели скорбно и оскорбленно даже, тщась стереть  с  лиц
перед начальством приметы преступного веселья. За спинами кто-то  писканул
и захлебнулся, словно рот себе зажал ладонью.
     - 'Уже давным-давно я не хотел жить здесь. Понимаете? - не хотел!!! Я
мечтал жить в тихом городке в Канаде,  мечтал  провести  несколько  лет  в
Париже, в Нью-Йорке, увидеть Рим и Лондон, Токио и Рио-де-Жанейро - не  из
окна автобуса, не десять дней с группой Союза писателей вашего, а сам, сам
по себе, сколько хочу и как умею. Почему я не уехал, не сбежал?  А  потому
же, почему еще многие - из-за родных. Мы же все в своем любимом  отечестве
обязаны иметь заложников и оставлять их дома, чтоб не дай Бог  не  удрали.
Все прут от нас туда, а от них сюда - один шпион в три года, так его еще и
по телевизору показывают.
     Я не хотел ваших дрянных постов и должностей, я хотел писать то,  что
я хочу, и посылать рукописи своему  литагенту,  и  не  знать  никакого  их
пробивания. А если не возьмут? Заработаю на жизнь ночным портье в отеле  и
издам тиражом пятьсот штук за свой счет...'


     Раздался звучный вздох, непроизвольный и печальный.
     'Я вообще не ваш, если хотите знать! Да, был я когда-то комсомольским
вожачком,  был  партсекретарем   редакции,   обличал   врагов   народа   и
врачей-убийц... но сявка я был, шестеренка,  винтик  безмозглый!  А  потом
поумнел... но на апостольство решиться не смог. Но понял, все понял!
     На меня плевать, сдох - и ладно, я свое пожил. А вот  книги,  умершие
со мной, ненаписанные, я вам не прощу. Унижений не прощу, когда  улыбался,
льстил, хлопотал, услуживал, задницы лизал - а  иначе  не  пробиться.  Как
пробиться иначе, дорогие друзья? Кто не подслуживался,  не  заискивал,  не
устраивал всяческие дружбы с нужными людьми, даже если этих людей презирал
и ненавидел? Ну-ка, кто такой благородный - вытряхните меня из гроба!  Ну!
Пауза'.
     На последних словах все не то чтобы задумались...
     Старичок  Баранов  с  разгону,  видимо,  прочитал  ремарку   в   этом
тексте-сценарии:  паузу,  наверно,  следовало  сделать  ему  и,   наверно,
посмотреть в зал: не найдется ли в самом деле такой  благородный,  который
вытряхнет бесчинствующего покойника из  гроба.  'И  следовало  бы,  честно
говоря!' - неслышно повисло в воздухе над начальствующей когортой.
     Взлетевший Баранов честно и теперь  даже  вдохновенно  выполнял  свой
последний дружеский долг, или, если подойти иначе, отрабатывал две  тысячи
рублей - весь весомая сумма для пенсионера, да и не только пенсионера.
     - 'Будь прокляты ваши кастрирующие редакторы, ваши анонимные цензоры,
ваше страшное и кровавое НКВД - КГБ - вечное проклятие палачам Лубянки!  -
ваши нищие магазины и зажиревшие холуи во князьях, ваше рабское  бесправие
и всесильная ложь'.
     ('Ого! Дошел и до общей политической программы!' - 'Завещание съезду,
а'. - 'Фига в кармане...' - 'Милое однако, устройство, при котором  только
мертвые и могут себе позволить... да и то...'  -  'М-да  -  уж  им  терять
нечего', - прошелестели шепоты.)
     Но оказалось, что мертвому терять очень даже есть чего.
     'Я жил среди вас, все делал так, как  делаете  вы,  добился  ненужных
благ и почестей, которых добиваетесь вы...  -  но  уж  хоть  после  смерти
лежать среди вас не хочу я.
     Похорон, могил, памятников и речей  над  свежим  холмиком  не  будет.
Хватит фиглярства.
     Нотариуса  прошу  предъявить  товарищу  Темину,   второму   секретарю
писательской организации, - он, я полагаю, возглавляет этот цирк, если  не
сбежал еще бродяга, - ау, Сашок, ты здесь?'
     Темин побагровел, чугунея массивно. Несколько человек - от входа,  из
безопасности, - заржали откровенно и бессердечно.
     '...предъявить расписку в получении мною от  упомянутого  театра  ста
пятидесяти девяти рублей за мои  бренные  останки  и  письменное  согласие
родственников, заверенное нотариально. Ничего, пусть  живут  счастливо  на
мои гонорары и смотрят на мой портрет, незачем таскаться вдаль к камню над
моими костями, которые мне  уже  отслужили,  пусть  теперь  хоть  медицине
послужат.
     Панихида окончена, всем спасибо.
     А теперь пошли все вон отсюда. Я устал, знаете, за  семьдесят  четыре
года, пора и отдохнуть от вас.'


     Старик Баранов  опустил  локти,  растопыренные  предохранительно  над
письмом, как крылья наседки над цыпленком,  письмо  сложил  и  поместил  в
конверт, а конверт перегнул пополам и спрятал во внутренний карман.
     Наступила совершенно понятная  заминка,  неловкая  и  неопределенная.
Вроде и нельзя расходиться и надо расходиться, и... нет,  не  безобразная,
идиотская,  немыслимая  ситуация.  Что  теперь  делать?  Чем  все   должно
кончиться?
     Темин гнал блицпереговоры с Завидовичем. Хоть теперь следовало  брать
инициативу в свои руки, и  немедленно.  Естественно,  никому  не  хотелось
принимать ответственность за беспрецедентный скандал.
     Верх взял, само собой, старший по должности,  закончив  неразборчивые
дебаты категорическим приказанием. Завидович вытянулся 'смирно'.
     -  Товарищи!  Ввиду  всех  обстоятельств  и  необходимости  уточнения
деталей всех просят покинуть зал! Церемонию считать оконченной, -  брякнул
он.
     Помедлили и потекли на  выход.  Оглядываясь,  предвкушали  перекурить
сейчас происшедшее, посмаковать,  переложив  рюмкой  в  баре,  обсудить  и
дождаться конца. Не каждый день, знаете!
     - Насколько вообще это все законно? - допрашивал Темин нотариуса.
     - Абсолютно, - подтвердил  тот  с  некоторым  даже  удовольствием.  -
Медицинская экспертиза, заверенное завещание. Все соблюдено.
     Руководящий взгляд обкомовского товарища  в  затылок  гнул  Темина  в
спину.
     - Вы понимаете, что это попадает под  уголовную  статью,  и  виновным
придется ответить, я вас уверяю.
     - Отнюдь, есть заключение юрисконсульта. Никакой пропаганды  насилия,
свержения, клеветы и нецензурных выражений.
     - А публичное оскорбление гражданской церемонии? Этот чтец декламатор
сядет, есть кому позаботиться.
     - Судом над  Барановым  вы  раздуете  всеобщее  посмешище.  Прикиньте
последствия. Как юрист, гарантирую его неуязвимость, максимум - сто рублей
штрафа и предупреждение.
     - А сколько вы получили за эту мерзость?! - не выдержал Темин.
     - Отчеты о гонорарах я подаю в коллегию.
     - Но можно в чем-то изменить его волю? Это же нонсенс.
     - Я обязан проследить и настоять на исполнении закона.
     Товарищ из обкома броненосно подплыл и увлек нотариуса в  сторонку  -
втолковать.
     Белые лепные двери  в  опустевшем  зале  распахнулись  -  по  паркету
протопали двое ребят в синих коротких пальто с какими-то шевронами.
     - Сюда сейчас нельзя, товарищи!
     - Санитары, из морга, - заурядно представился  один  а  второй  ткнул
мятую справку. - За трупом... вот.
     - Не требуется. Кто вас прислал?
     - Нас? Начальство. Распорядилось.
     Завидович  ворковал  родственникам.  Родственники  слушали  замкнуто;
'только посмейте... последнюю волю отца...' злобно отвечал желчный,  худой
мужчина, сын, с ненавистью озирая доброхотов литературного мира.  Семья  в
этой распре обнаружила подготовленное единство. (Заговор. Группа.)
     - Вот что, - объявил позабытый на отшибе старик Баранов.  -  Если  вы
его сейчас не отдадите согласно завещанию, то у меня заготовлены письма во
все инстанции и в западные консульства. С указанием фамилий  и  деталей  и
текстом письма. Устраивает?
     Похоже, это было правдой, черт ему сейчас не брат, чего ему  бояться,
пенсионеру, как его прищучишь?
     Матерый литературный волк, опытный интриган и предусмотрительный боец
Водоватов с треском выигрывал свой посмертный раунд.


     - А вам бы помолчать, - брезгливо уронил Темин. -  Продались  за  две
тысячи, и теперь счастливы, что их получили.  О  вашем  поведении  сообщат
куда следует, придется отвечать. Продажный циник...
     Старичок коротко просеменил к Темину и с чудной ловкостью всадил  ему
пощечину. По массивной выскобленной щеке шлепнуло сыро и звучно.
     Темин выдохнул и закрыл щеку.
     Старичок любовно потрепал покойнику плечо, рек:
     - Молодец, Сенька! По Сеньке шапка! Прощай, до встречи! - и поцеловал
в губы. От дверей бросил санитарам: - Давайте ребята, давайте!
     На лестнице попыхивало побулькивало обсуждение: что  плюнул  в  лицо,
подлец; что двурушник, главное зло не разглядели, гнать  надо  было:  нет,
все-таки сошел  с  ума,  а  экспертиза  липовая,  да  и  знаете  же  наших
горе-психиатров;  но  как  допустили,  не   прервали,   гипноз   какой-то,
растерялись; что,  а  все-таки  молодец,  но  так  высказывались  немногие
малоосторожные,   малоопытные;   а   больше   народ   все   был    тертый,
осмотрительный, и фразы преобладали нейтрально-неодобрительные.
     Поглядывали на двери и часы.
     Санитары вынесли гроб. Им помогали сын и нестарый родственник.
     Все внимательно проследили в стрельчатое окно на площадке,  как  гроб
задвинули в больничный 'рафик' и укатили.
     Баранов -  старичок  отдулся,  раздернул  воротничок  с  галстуком  и
покрутил шеей. Он был здесь сам по себе: отдельный как бы и не  обращающий
на себя ничьего внимания.
     У перил курила своим кружком шестерка 'молодых'. Старичок  примерился
взглядом к лысеющему, лет тридцати пяти, вполне простецкого обличья.
     - Эй, мальчик, - сказал он. - Выпить хочешь?
     - С вами? - немедленно откликнулся тот. - С огромным удовольствием.
     Старик извлек четвертную.
     - Тогда сбегай, голубок, возьми еще, -  сказал  он.  -  Как  раз  уже
открылись. Помянем!
Комментарии
Поиск
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии!
Комментарии модерируются администрацией!!!